Адальбер де Вогюе

Святой Бенедикт

История одного святого

1

ПРИЗВАНИЕ

Провинциальный студент в столице

В сотне километров на северо-восток от Рима, у подножия гор, отделяющих долину
Тибра от берегов Адриатики, старинный город Нурсия (в наши дни — Норсия) давал
свое имя маленькой провинции, которая сама по себе входила в Валерию.
В этом округе около 480—490 года родился мальчик, названный Бенедиктусом
(«Благословенным»), нашим языком превращенным в «Бенуа». Родители его
принадлежали к среднему классу, скорее зажиточному. Единственное, что от них
известно, это что, кроме сына, у них была еще и дочь, Схоластика, которую они в
уже совсем раннем возрасте посвятили Богу.
Семья, таким образом, была глубоко христианской. Но, предназначив дочь к
девственности, они дали сыну светское образование. Они послали его учиться в
Рим. Это время, конец V века, отмечено возрождением латинской школы под эгидой
мудрого и открытого варвара, каким был король Теодорих. Столица привлекала
студентов со всей Италии. Следуя циклам классического образования, они
готовились к карьере чиновников, получившей новую привлекательность в
относительно благоденствовавшем и хорошо управлявшемся королевстве готского
властителя.

Монах в поисках одеяния

Следовательно, если Бенедикт вскоре оставил учение, как узнаем мы от его
биографа, произошло это не из недостаточного интереса и не из нехватки
перспектив трудоустройства, а по причинам чисто религиозным. Нравственная
распущенность его товарищей беспокоила его. Риск впасть в те же пороки казался
ему более серьезным, чем польза учения. «Мир», открытой дверью в которой оно
было, — не будет ли он, наподобие учения, школой дурного поведения и падения?
Религиозное воспитание, полученное в семье, победило в этом отроке человеческие
надежды, которые она на него возлагала. «Желая быть угодным одному Богу, — пишет
Григорий, — он решил все бросить и сделаться монахом».
В противоположность широко распространенной пословице, одежда делает монаха. Не
то что ее достаточно, но она необходима. Религиозный человек, собирающийся
посвятить себя служению Богу, нуждается в этом символе освобождения, отмечающем
его в глазах всех и ему самому напоминающем его посвящение. Именно поэтому мы
видим святого Бенедикта в первые дни его призвания «ищущим одеяние для
монашеской жизни». Где его найти? Кто ему даст его? Речь ведь идет не просто о
том, чтобы одеться в костюм, отличающий от других, но чтобы вместе с ним
получить все, о чем он говорит: иноческую жизнь — такую, какой она была
установлена, проверена на опыте, практиковалась поколениями монахов и как она
проводится теперь представителями этой традиции.

2

ГОДЫ ЖИЗНИ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Новоначальный, совершающий чудеса

Свидетелей монастырской жизни Бенедикт мог найти прямо на месте. Вот уже больше
ста лет в Риме существовали монастыри, и в течение уже многих десятилетий
какой-то из них, основанный неким Папой, обслуживал одну из базилик города. И в
Нурсии также не было недостатка в монахах. Но молодой человек не собирался ни
оставаться в Риме, ни возвращаться в свои родные места. Он хотел разрыва,
гораздо более полного. И он отправился на восток, пересек Римскую Кампанию,
добрался до Тибора (Тиволи) и затем поднялся вверх по течению Анио, притока
Тибра, в горный район, где он рассчитывал встретить монахов. Немного южнее Анио
он остановился в деревне под названием Эффида (сегодня — Аффила).
Этот переход приблизительно в восемьдесят километров должен был занять у него
около недели, ибо его сопровождала служанка, бывшая его кормилица, которую его
родители поселили при нем в Риме, чтобы она была ему как бы второй матерью. В то
время, как он бродил вокруг Эффиды в первых своих поисках монастырей, произошел
поразительный случай, значительно ускоривший его планы: он совершил чудо. Его
служанка по неосторожности разбила чужую вещь. Увидев ее огорчение, он начал
молиться, и вещь восстановилась. Слухи об этом быстро распространились в округе.
И вот он — с репутацией святого, человека Божия, чудодея. Не в силах выносить
эту нарождающуюся славу, он бежал, ничего не сказав своей служанке, и скрылся в
Субиако.

Харизма веры и молитвы

Прежде чем последовать за этим новым исходом, надо на мгновение задуматься о
значении этого первого чуда. Прежде всего, оно напоминает чудо, совершенное
Христом в Кане. Иисус начал здесь Свои чудесные знамения, и Он сделал это по
просьбе Своей матери, которую готовился покинуть, чтобы вести жизнь бродячего
проповедника. Таким же образом Бенедикт открывает в Эффиде длинную серию своих
чудес, и делает он это из сострадания к женщине, которая была немного его
матерью, в момент прощания с ней. Как это часто происходит в жизни святых,
поведение ученика отражает действия Учителя.
Однако Иисус превратил воду в вино одной только божественной силой, тогда как
Бенедикт обретает восстановление разбитой вещи с помощью молитвы. Так впервые
проявляется харизматический дар, которым он будет потом очень часто
пользоваться, чтобы обрести прямое и исключительное вмешательство Бога. Дар этот
— дар веры, веры, которая сдвигает горы. И эта редкостная вера проявляет свою
таинственную власть в молитве. Бенедикт всю свою жизнь будет человеком молитвы.

Бегство в Субиако

А пока что его здравый смысл и жажда Бога заставляют его понять, что эта особая
власть, которая только что проявилась, ставит под угрозу одну из основных
христианских добродетелей: смирение. Он пришел в эти горы не для того, чтобы
угождать людям, но чтобы угождать Богу. Убегая человеческой славы, он идет на
север, и в восьми километрах от Эффиды находит то, что он искал: место, где
можно спрятаться; монаха, который может дать ему одежду и помочь ему.
Место это называется Сублакус (по-итальянски — Субиако) — имя, которое
напоминает об огромном искусственном озере, созданном знаменитым императором
Нероном четырьмя с половиной веками раньше, строительством плотины на реке Анио.
Императорская вилла раскинула свои роскошные строения на берегу озера, но выше,
на обрывистых стенах узкой долины, были дикие места, которые так любят монахи.
Бенедикту посчастливилось встретиться с одним из них, по имени Романус
(Римлянин), который вошел в его положение, дал ему одеяние и поселил в гроте,
невдалеке от своего собственного монастыря.

Отшельник, которому помогает монастырь

В наши дни встроенный в трехэтажную церковь, этот грот Санто-Спеко был обращен
отверстием своим на юг, так что у ног расстилалось узкое длинное озеро, а
напротив убегал вверх склон другого берега. Над пещерой, прямо на ровной земле,
был построен маленький монастырь, где жили несколько монахов вместе со своим
аббатом по имени Адеодат. Романус принадлежал к этой общине. Прежде чем устроить
юношу в гроте совсем рядом с монастырем, Романус должен был испросить разрешения
своего аббата. Если он этого не сделал, так только потому, что Бенедикт желал
абсолютной тайны, чтобы совершенно порвать со славой чудотворца и полностью
исчезнуть из глаз людей. Уважая это стремление к безмолвию, Романус и привел
Бенедикта в грот, не сказав об этом никому ни слова. Целых три года Бенедикт
оставался там, никем не замеченный, даже общиной, обитавшей в монастыре, который
нависал на его обителью в нескольких десятках метров над ним.
Что до проблемы питания, то она была разрешена самым простым способом. Как
большинство монахов, Бенедикт удовлетворялся небольшим количеством хлеба.
Романус, со своей стороны, был готов пожертвовать ему часть своего ежедневного
рациона. Поскольку невозможно было спускаться в грот прямо из монастыря, он
спускал Бенедикту хлеб на веревке. Они договорились о днях, когда манна будет
падать с неба на юного затворника, и колокольчик, привязанный к концу веревки,
будет тихонько извещать его о ее появлении.
Эта договоренность вызвала вмешательство дьявола — первое, о котором мы услышим
в этом рассказе. Однажды камень, брошенный в колокольчик, разбил его. Как бывает
часто в Житиях святых монахов, — это заставляет вспомнить о святом Антонии, —
явился Сатана со своими враждебными действиями. Мы встретим того же типа
неприятности в начале деятельности Бенедикта на Монте-Кассино.

Контрабандный отшельник

В результате этого Бенедикт не мог делать ничего другого, как только выходить из
грота, чтобы получать свое скудное питание в определенный момент. Он, как
представляется нам, не работал в течение всех этих лет. Недостаток опыта,
материалов и инструментов, и, возможно, полное отсутствие человеческих контактов
не позволяли ему трудиться. Читал ли он? Во всяком случае, он располагал
свободой для того, чтобы посвятить себя деятельности, для которой он показал
себя столь одаренным: молитве.
Удивительная судьба выпала на долю этого подростка, предоставленного самому
себе, в абсолютной изоляции, без какой бы то ни было иной связи с обществом,
кроме пуповины, поддерживающей его существование, и верности невидимого друга.
Когда Бенедикт, уже в зрелом возрасте, напишет свой «Устав», он будет
рассматривать отшельническую жизнь в совсем иной перспективе. Только после
долгого воспитания в общине, скажет он, монах, уже опытный, тщательно обученный
и закаленный, может рискнуть схватиться с дьяволом в одиночестве. Говоря так, он
повторит слова святого Иеронима и Иоанна Кассиана, которые за сто лет до него
уже сформулировали этот закон, подсказанный опытом и здравым смыслом. Но Дух
Святой не подчинен законам. Дыша, где Он хочет, Он восполняет, если хочет, любую
неподготовленность.

Отшельничество в соединении с общиной

В случае юного харизматика, каким был Бенедикт, совершенно ясно, что ему была
дана благодать одинокой жизни, как и благодать молитвы, не знающей сомнений. Обе
эти харизмы, кстати, дополняют друг друга, поскольку бегство святого в пустыню
было вызвано чудом, происшедшим в результате молитвы и вызвавшим восхищение
людей. Непобедимая вера и способность жить в одиночестве с Господом: и тот, и
другой божественный дар готовят его к тому духовному излучению, к которому Бог
предназначает его, хотя сам он об этом еще не знает.
Но пока что три проведенных в безвестности года в Субиако придали Бенедикту
особые черты, хотя и не без сходства с некоторыми иноками. На средиземноморском
побережье Галлии, в Лерине и на Йерских островах, так же, как и в Палестине и в
долине Нила, в предшествующем веке были монахи, жившие в непосредственной
близости к общине, настоятель и братья которой доставляли им все необходимое и
заботились о них. И в самой Италии вскоре будет основан в Вивариуме, на
калабрийском берегу, монастырь, монахи которого могли уединяться и оставаться в
длительном одиночестве по соседству с Монте-Кастеллум.
Именно такое объединение, включающее монастырских монахов и отшельников, и
создали Бенедикт и Романус. Единственная его оригинальность — и большая, надо
сказать, — заключалась в его тайном характере, благодаря которому оно было
неизвестно ни аббату Адеодату, ни его общине. Бенедикт — отшельник, которому в
глубочайшей тайне помогал монастырский монах, — согласился с этой странной
ситуацией из-за необходимости — также необычной — совершенно скрыться с глаз
человеческих.

Маг и пастухи

Однако эта подпольная жизнь должна была кончиться вследствие двух судьбоносных
происшествий. И действительно, в конце трехлетнего периода существование
Бенедикта было открыто дважды — сначала соседним священником, а затем пастухами
тех кочующих стад, которые мы встречаем еще и в наши дни на склонах этих гор.
Обстоятельства первого обнаружения Бенедикта, как рассказывает нам святой
Григорий (на странице 123), заставляют нас вспомнить об открытии волхвами
Вифлиемского Младенца, тогда как второе напоминает нам сцену Рождества. Однако
священник узнал о существовании слуги Божия, прячущегося в гроте, не в день
Рождества, а в день Пасхи, и происшествие это осветило любопытный факт: юный
отшельник даже и не знал, что в этот день была Пасха. Незнание им мирских вещей
распространялось и на саму Церковь.
Такой фактический разрыв с церковной жизнью предполагает не менее исключительный
дар, чем отсутствие общинного монастырского воспитания. Бенедикт со всех точек
зрения оказывается таким, каким он показал себя в своем первом чуде:
харизматиком. Более восхитителен, чем подражаем, он отрицает таким несколько
пикантным образом — отсутствием какой бы то ни было сакраментальной практики —
репутацию литургистов, которую в наши дни приписывают членам его монашеской
семьи и ему самому.

Свет на подсвечнике

Визит священника, кажется, не имел продолжения. Но открытие, сделанное
пастухами, имело последствием своим многочисленные встречи между отшельником и
этими простыми людьми. Полные благоговения перед человеком Божиим, они приносили
ему пищу и получали от него духовное окормление: божественное слово, которым
была полна его душа.
Положив конец обязанностям Романуса, этот новый источник привел Бенедикта от
исключительной зависимости от монастыря к зависимости от милосердных мирян. Но
основным и главным фактом тут был конец его подпольного существования и влияние,
которое он начал оказывать. Это начало духовного света, который лучился от него
на людей, восполняло и компенсировало его долгое добровольное исчезновение.
Чтобы избежать славы человеческой, юный чудотворец скрылся. Но в ответ на это
Бог поставил возжженную свечу на подсвечник. Смирение, прошедшее и выдержавшее
его, победило, и тот, кто принизил себя, будет снова вознесен — не для того,
чтобы гордиться этим, а для того, чтобы служить людям.

3

ТРОЙНОЕ ИСКУШЕНИЕ

Победа над суетной славой

Так закончился ряд духовных событий, которые потом часто еще повторялись в
первой половине жизни Бенедикта. Искушение, героический отказ, духовное влияние
на ближнего — три этих факта объединились в цикл, которому суждено было
повториться. Юный харизматик был искушаем суетной славой; он реагировал
героически, отказавшись от всякого человеческого контакта, и этот радикальный
отказ сделал его излучающим духовный свет.
Одиночество: испытание плотским желанием
Едва завершившись, этот первый цикл сменился вторым, примкнувшим к первому. На
этот раз искушением будет не суетная слава, а сладострастие. Вереница
посетителей, проходившая отныне через грот, принесла однажды очаровательную
женщину. Это не было ударом молнии, но через некоторое время, когда юноша
остался один, он был охвачен непреодолимым желанием. Наглый дрозд, задевший
крылом его лицо, дал толчок искушению. Признав в этой черной птице лик дьявола,
Бенедикт прогнал его, перекрестившись, но нечистые мысли не позволяли так легко
и просто прогнать себя. Они приняли настолько навязчивый оборот, что молодой
человек почувствовал, что он слабеет: еще немного, и он покинет свою пустыню,
чтобы соединиться с предметом своих вожделений.
И в этот момент благодатное вдохновение подсказало ему радикальное средство:
лечь обнаженным в крапиву и шипы, растущие перед его гротом. Боль изгнала
желание. Она даже изгнала его так прочно, что после этого дня оно уже и не
возвращалось больше. Дар мирного целомудрия, полного и окончательного, был
ответом неба на героический поступок искушаемого монаха.
Столь же по-своему энергичная, как и предварявший ее отказ от славы, реакция эта
на плотское желание должна была дать похожий результат. Как исчезновение
Бенедикта для человеческих глаз привело к его духовному влиянию на людей, так и
пытка, учиненная им своему телу, дала ему влияние еще большее, чем прежнее. На
этот раз слушать его пришли уже не простые миряне, проходившие мимо, а настоящие
ученики, хотевшие покинуть мир и подражать ему в собственной жизни. Отказ от
сексуальности принес свои таинственные плоды. Превосходно сублимированное,
стремление к продолжению рода стало духовным отцовством.

В общине: искушение насилием

Этот второй цикл прочного искушения, отказа и духовного сияния, сам сменился
новым испытанием, обстоятельства которого повторили три фразы предыдущих
кризисов. Оно было связано с репутацией духовного наставника, отныне
сопровождавшей Бенедикта. К отдельным ученикам, решившим стать его
последователями, присоединились монахи соседней общины, которые хотели, чтобы он
стал их аббатом. Когда настоятель их умер, они пришли к Бенедикту просить его
занять это место.
Что же это была за община, соседствовавшая с его гротом? Святой Григорий
милосердно умалчивает об этом, но в средние века предполагали, что речь шла о
монастыре в Виковаро, на реке Анио, в тридцати километрах вниз по течению от
Субиако. Так или иначе, но монахи эти были недобры, и Бенедикт предчувствовал,
что настоятельство его потерпит неудачу. Он долгое время отказывался встать во
главе их. Но они так настойчиво просили его, что он в конце концов согласился.
Став совсем юным и лишенным какого бы то ни было опыта общинной жизни аббатом,
новый настоятель принес в Виковаро, между иным прочим, аскетическую суровость,
энергию и требовательность, свидетелями коих мы уже были и доказательства коим
видели. Распущенным монахам, с которыми ему пришлось теперь жить, этого
показалось слишком много. И то, что он предвидел, совершилось: настоятель и
подчиненные не могли поладить между собой. Эти монахи стремились сделать
Бенедикта своим аббатом потому, что рассчитывали воспользоваться как его
престижем, так и его неопытностью: слава его святости прикрыла бы их
посредственность, тогда как его характер и привычки отшельника оставляли бы им
свободу жить, как они хотели. В действительности же бывший затворник показал
себя крайне требовательным и не спускал ничего.
Последовавший затем кризис стал для Бенедикта новым испытанием. До сих пор он
сталкивался с двумя основными искушениями: гордыней и вожделением. На этот раз
ему угрожал гнев.
Эта моральная опасность достигла своего апогея, когда само физическое
существование его оказалось под угрозой. Настал день, когда отчаявшиеся монахи
решили избавиться от него и подали ему в трапезной отравленное вино. Его спасло
чудо: когда он начертал, по обыкновению, крест на кувшине, кувшин разбился. Но
его собственное поведение было тоже не менее странным. Когда он понял, что его
хотели убить, он не проявил ни малейшего намека на возмущение, страх или хоть
какую-либо эмоцию. И у него было, говорит Григорий, «спокойное лицо, и душа его
была покойна». Сказав несколько слов, он покинул монахов и ушел.
Прежде чем последовать за Бенедиктом в одиночество, к которому он вернулся,
остановимся на этой полной победе над страстями. Очутившись лицом к лицу со
смертью, которой его хотят предать, человек обыкновенно испытывает содрогание во
всем существе своем, взрыв гнева, защитную жизненную реакцию, легко
превращавшуюся в агрессивную. Остаться спокойным в таких обстоятельствах
предполагает совершенно невероятное владение собой. Только душа, привыкшая
стоять перед Богом и смотреть в глаза смерти, может сохранять в этих условиях
абсолютный контроль над собой.
Кроме того, это владение собой в самом пароксизме конфликта подсказывает нам,
что Бенедикт прошел его, не затаив зла на своих непослушных подчиненных, которых
он напрасно стремился исправить. Подлинная пастырская любовь, в которой больше
сострадания, чем раздражения, поддерживала его в этой борьбе. Он вышел из нее
побежденным как настоятель, но победителем в душе своей всякого чувства, которое
уводило бы его от любви.

Три цикла испытаний

Результат этой новой победы был тем же, что и у двух предыдущих: еще более
широкое и глубокое влияние. Вернувшись в свой грот в Субиако, отшельник вскоре
стал окружен множеством компаньонов, желавших жить с ним общей жизнью. После
мирян, после стремящихся к уединению и совершенной жизни, теперь это была
настоящая толпа людей, пришедших под его руку. За дурной общиной в Виковаро,
которой он служил впустую, последовала огромная община, шедшая от него самого и
полностью послушная его руководству.
Когда это произошло, цикл греховного искушения, превосходного сопротивления и
воссияния для ближнего завершился в третий раз. Провидение славно сделало свое
дело. Поскольку все три испытания были различными, каждое из них совершило
очищение одной из ключевых точек его духовного естества. Порок суетной славы
затрагивает душу в высшей ее части, порок сладострастия касается чувственности,
порок гнева — агрессивности. Умственные способности и чувственный аппетит
испытали на себе посещение искушения, были очищены и подтверждены
послушничеством. Бенедикт закалил свои добродетели в этой борьбе, в которой
свобода его нашла щедрый ответ Благодати Божией.

Созерцание Бога и служение людям

Возвратившись из Виковаро, Бенедикт, стало быть, увидел заполнявших его пустыню
кандидатов на монашескую жизнь. Но поток призваний этих, естественно, не возник
в один день. Святой Григорий позволяет нам предполагать, что в начале этого
периода было время, когда, ушедший с поста настоятель, Бенедикт снова стал
отшельником к невероятной радости своей, и смог полностью отдаться
созерцательной жизни, которую он так любил.
Эта нота созерцательности характеризует второй период одиночества, в отличие от
первого, который был в большей степени отмечен аскезой. Потрудившись в течение
первых трех лет над созданием в жестоких условиях своей духовной
индивидуальности, Бенедикт, по всей видимости, прошел после возвращения из
Виковара через период некоего расцвета в созерцании, о котором святой Григорий
говорит прекрасной формулой: «Он жил сам с собой под взглядом Бога». Это
внимание к божественному взгляду станет, как мы скоро это увидим, фундаментом
духовной доктрины, которой он будет учить в своем «Уставе».
Однако эта счастливая эпоха созерцательного одиночества, по-видимому,
продолжалась недолго. Человек Божий пользовался к этому времени уже слишком
широкой репутацией, чтобы не привлекать к себе других богоискателей,
стремившихся найти себе духовного наставника. Бенедикт не делал ничего, чтобы
вызвать к себе их внимание, но он не делал ничего и для того, чтобы оттолкнуть
их от себя. Мы знаем других отцов-пустынников, — святого Илариона, например, —
которые спасались бегством от последователей, тесно их окружавших. В отличие от
этих упрямых одиночек, Бенедикт, любивший одиночество, сумел принести себя в
жертву. Тем не менее мы найдем следы его любви к отшельничеству вплоть до
последнего периода его жизни: в Монте-Кассино он будет жить в отдельной башне, в
отдалении от дортуара братьев.

Двенадцатью двенадцать

Религиозная живость итальянского народа в этом начале VI века проявляется в
огромном количестве монашеских призваний, и они в течение короткого времени
собрались вокруг Бенедикта: их было более ста пятидесяти. Чтобы поселить всю эту
толпу, надо было строить. На правом берегу Анио, где находился грот Бенедикта и
небольшой монастырь Адеодата, почти не было больше строений, разве что роскошные
здания виллы Нерона, стоявшие вблизи озера. Давно уже необитаемые, они, однако,
принадлежали к государственной собственности. Кстати, они мало подходили для
монахов. Склоны над ними были отвесными и не располагали к строительству больших
сооружений.
Эти местные условия, быть может, частично объясняют решение, принятое
Бенедиктом, — разделить свою общину на двенадцать маленьких монастырей по
двенадцать монахов в каждом, которые он разбросал на довольно большом
расстоянии, так что некоторые находились на расстоянии нескольких километром от
центра. Центр же был в доме, где сам он, глава небольшой своей армии, устроил
свой командный пост.
Посвященный Папе Клименту I, святому-мученику I века, этот центральный монастырь
находился на берегу озера, в одном из павильонов императорской виллы. Остатки ее
еще и теперь видны у подножия теперешнего аббатства Святой Схоластики. В этом
месте мраморный мост перекинут был через узкий конец озера; он вел на левый
берег, где немного ниже по течению находилась деревня, окружавшая церковь
Святого Лорана. Бенедикт хорошо выбрал место своего жительства: отсюда можно
было контролировать переход с одного берега на другой, с того, где жили миряне,
на тот, где обосновались монахи.

Воспитатель золотой молодежи

Чтобы обосноваться в общественном помещении, необходимо было официальное
разрешение. Мы не знаем, как Бенедикт его получил, но, судя по всему, это было
ему нетрудно, поскольку Григорий говорит нам, что в эту эпоху он был близко
знаком со многими набожными аристократическими семьями. Рим, который он когда-то
покинул, шел теперь к нему. По иронии судьбы, этот юноша, бросивший учение в
столице, теперь принимал у себя сыновей титулованных семей, доверявших ему их
воспитание.
Судя по грустному замечанию в Уставе, эти дети аристократов приносили Бенедикту
отнюдь не одно только удовлетворение. Но хотя бы двое из них оставили по себе
добрые воспоминания: юный Мауро, сын некоего Евтициуса, и малыш Пласидо, отец
которого, Тертулл, был облечен высокой мантией патриция. Первый из них, едва
достигнув необходимого возраста, стал помощником Бенедикта, тогда как другой в
это время был еще ребенком.
Два эти подростка из высшего общества соседствовали в Сен-Клименте со взрослыми
людьми, вышедшими из совсем других социальных слоев. Мы знаем по крайней мере
одного из них: монаха-гота, работы которого по очищению озерных берегов стали
поводом для одного из чудес святого. Удивительная социальная мешанина, которую
производила монастырская жизнь, заставляла жить под одной крышей, молиться в
одной часовне, трапезничать за одним столом маленьких римских аристократов и
одного из тех готов, на которых римляне, хоть и страшась их, все-таки смотрели
свысока.

Христос посреди двенадцати

Такова была маленькая группа, жившая под ближайшим руководством Бенедикта. Он
оставил рядом с собой этих нескольких братьев по особым причинам, желая
самолично воспитать их. Остальные, разделенные на двенадцать монастырей, имели
настоятелем «отца» или «аббата», поставленного святым во главе каждой отдельной
общины.
Число двенадцать — многозначительно. Оно заставляет нас сразу же подумать об
апостолах, окружавших Христа. Как Иисус выбрал этих двенадцать человек из всех
учеников своих, чтобы доверить им роль проповедников в мире и руководство
Церковью, так и Бенедикт предназначил двенадцать из этих монахов для воспитания
и руководства своими братьями. Посреди этих двенадцати избранных он похож на
Христа. Сам аббат, то есть отец, он, без сомнения, сознает эту аналогию с
Иисусом. Не напишет ли он в Уставе, что «аббат занимает место Иисуса»? Этот
образ Двенадцати, окружавших Господа, стало быть, господствовал в маленькой
конгрегации Субиако. Он даже повторялся в нем на двух уровнях: во всей
конгрегации в целом и в каждом из монастырей, где было по двенадцати монахов.
Эта видимая социальная структура ясно выражает глубокий замысел предприятия. Как
будет сказано потом в Уставе, монастырь есть не что иное, как «школа служения
Господу», школа Христа. Ключевое слово «школа» взято не из Евангелий, но оно в
точности представляет реальность, в них описанную: группа учеников, окружающих
Учителя. «Школа» монастыря была создана для того, чтобы продолжать это единение
между Иисусом и Двенадцатью; она возникает вокруг наставника, аббата, который
становится таким образом представителем Христа и проповедует всем и примером
своим, и словом весть Христа.

4

НАСТОЯТЕЛЬСТВО В СУБИАКО

Научиться жить вместе чрез Евангелие Христа: таково было стремление этих
двенадцати общин двенадцати монахов, которые Бенедикт рассеивает по правому
берегу Анио, возле Субиако. Сам вдвойне представляя Христа, он делает честь этой
внушающей страх роли — не только евангельской подлинностью своего учения, но и
чудесами, напоминающими нам великих библейских мужей Божиих и Самого Иисуса.
Серия библейских чудес
Чудес в этот период было четыре. Первое отличается от трех последующих, потому
что оно не имело видимой параллели с каким-либо библейским прецедентом. Григорий
рассказывает нам, что в одном из монастырей, где был аббатом Помпениан, один из
братьев был искушаем дьяволом, увлекавшим его за пределы молельни всякий раз,
как община становилась на молитву. Предупрежденный об этом, Бенедикт пришел на
место, увидел своими глазами невидимого Искусителя, и ему удалось заставить
увидеть его если не Помпениана, то юного Мауро, своего помощника. Затем ударом
палки по спине монаха он обратил дьявола в бегство. Удара этого оказалось
достаточно: брат, который прежде не мог молиться, стал особенно усердным в
молитве.
Хотя Григорий не отмечает этого, но подобное видение невидимого существа,
которое было дано в этот день Бенедикту и которое ему удалось передать ученику
своему, напоминает похожее на него чудо пророка Елисея. Но в трех последующих
рассказах параллели с Библией еще более очевидны, и автор жития Бенедикта не
преминул привлечь к этому факту внимание читателя. Мы видим в них
последовательно Бенедикта, заставляющего бить из скалы воду источника, как
Моисей, поднимающего инструмент со дна озера, как Елисей, и заставляющего Мауро
ступать по водам, подобно апостолу Петру.

«Трудись и не унывай»

Из трех этих чудес самым трогательным является, без сомнения, второе. Монах-гот,
о котором мы уже говорили раньше, работал однажды на берегу озера. Бенедикт
велел ему вырвать колючий кустарник в одном месте, которое они собирались
очистить, чтобы разбить там сад. Этот простой человек, обладавший высоким даром
«нищеты духа» — первым из блаженств — набросился на работу с такой страстью, что
железная часть инструмента его отделилась от ручки и упала в озеро, в этом месте
очень глубокое.
В монастыре, говорит Бенедикт в своем Уставе, всякая вещь священна. Потерять
инструмент, даже если это произошло и не по вине того, кто им пользовался,
составляет объективный проступок, в котором надо признаться и который надо
исправить. В смирении своем — евангельская «нищета духа» есть смирение — гот
поспешил исповедаться в своей неловкости. Предупрежденный Мауро, принявшего
признание гота, Бенедикт пришел на место его работы. Взяв ручку инструмента, он
погрузил ее в озеро. В тот же момент железная часть поднялась со дна и пристала
к деревянной. Бенедикт вернул готу восстановленный инструмент со словами: «Вот!
Трудись и не унывай».

Радость Христа и покой Его

История эта поучительна во многих отношениях. Если начать с заключения, то мы
видим в этом слове утешения сердце настоятеля, которое в Уставе своем покажет
себя столь озабоченным тем, чтобы никто в монастыре не ощущал уныния. Мы видим в
этом не только универсальность христианской любви, но и требовательность на
службе Богу: «Будьте всегда веселы», — говорит святой Павел.
Что до самой этой сцены, то она свидетельствует о мирном и счастливом
сосуществовании под взглядом Божиим двух народов, борьба между которыми была еще
очень далека от завершения — последующая жизнь Бенедикта приведет нам
доказательства этого. Став, в отличие от своих соплеменников-ариан, католиком,
гот так хорошо вжился в монастырскую общину, что он счел совершенно естественным
принести покаяние к ногам совсем юного помощника настоятеля, каким был Мауро.
Таков был результат гостеприимного приюта, который дал ему Бенедикт, приняв его
в число своих монахов. Как передает нам Григорий, Бенедикт принял этого
неожиданного кандидата «с большим удовольствием». С удовольствием, разумеется,
сверхъестественным, проистекавшим из глубины веры: во Христе нет ни римлянина,
ни варвара.

Урок чудес

Основная черта Устава, как и Евангелия, — смирение — добродетель, которую
раскрывает это маленькое повествование. Другие ценности монашества появляются в
ближайших чудесах. Два первых иллюстрируют величие молитвы, как общей, так и
персональной: дьявол прилагает все свои усилия, чтобы помешать ей, и именно ею
Бенедикт, новый Моисей, вытягивает воду из скалы. Что до чуда хождения по воде
озера, то оно следует из безусловной и немедленной покорности Мауро настолько
же, насколько из таинственного могущества Бенедикта. Послушание, смирение,
молитва — три этих духовных требования, о которых свидетельствуют три
приведенных рассказа, будут находиться в самом сердце Устава.

Смертельная зависть

Между тем влияние Бенедикта все возрастало, о чем свидетельствовал постоянно
возрастающий наплыв людей, приходящих, чтобы стать монахами в Субиако. Этот
духовный свет, побуждающий любить Христа, далеко не всем был по вкусу. В самом
Субиако, по другую сторону мраморного моста, настоятель маленького прихода
Сен-Лоран, некий Флоран, относился к происходящему с большим подозрением.
Священник этот воспылал завистью к человеку Божию, говоря о нем со злобой и, как
мог, отворачивая от него тех, кто приходил повидаться с ним.
После дурных монахов из Виковаро — теперь дурной священник. И в обоих случаях
враждебность этих посвященных Богу людей шла до попытки убийства. Монахи налили
яду в вино. Флоран вложил отраву в кусок хлеба — и еще хуже того: в кусок хлеба
освященного. По старинной церковной традиции, «евлогии» (освященные предметы),
которые посылали или давали друг другу в подарок, означали единение в любви.
Этой страшной подменой, достойной Иудина поцелуя, знак христианской дружбы
превращался в инструмент ненависти и смерти.

Ворон Илии

Ранее Бенедикт, благословив вино и крестным знамением разбив кувшин, узнал что
вино отравлено заговорщиками-монахами. Когда же ему принесли от иерея освященный
хлеб, он прибег к помощи ворона, которого обыкновенно кормил. По его приказу
птица унесла в клюве отравленный кусок и бросила его вдалеке — там, где никто не
мог найти его. Умное и послушное человеку Божию животное: мы часто встречаем
подобное в житиях святых. В данном случае ворон, уносящий в клюве хлеб,
напоминает нам, разумеется, историю пророка Илии.

Непристойность и магия

Потерпевшая провал в результате этого чуда, ненависть Флорана не сложила оружия.
Не сумев физически уничтожить святого, он предпринял попытку отравить
нравственно его духовных сыновей: семь обнаженных девушек пришли, танцуя, в сад
монахов. Это может показаться совершенно невероятным со стороны священника. Но
мы поймем, что это было не столь уж невероятным, если вспомним о том, что
представления такого рода входят в магические ритуалы плодородия, которые
практикуются многими языческими народами.
Старинные обычаи, несомненно, стремились в Субиако, как и в других местах,
вызвать таким образом дождь на поля и в долины. Флорану оставалось только
направить к монашескому саду юных девиц, готовых выполнить свой ритуальный долг.

Уход из Субиако

На этот раз Бенедикт почувствовал, что ситуация становится невыносимой. Зависть
священника не отступала ни перед чем, он был готов на любой дурной поступок.
Лучше было бесшумно удалиться. Он реорганизовал свои двенадцать монастырей,
расселив по ним монахов, живших с ним в обители святого Климента. Только
некоторые из них последовали за ним в его исходе. Вместе с ними он отправился в
путь на юго-восток, где создаст свое новое детище: Монте-Кассино.
Это путешествие едва не прервалось. В пятнадцати километрах от Субиако его
догнал гонец, посланный ем вдогонку Мауро. Оставшись на месте, он узнал о
внезапной смерти Флорана. Несчастный случай имел все признаки небесной кары. Во
всяком случае, он положил конец угрозе, каковую представлял для святого дурной
священник. Но Бенедикт не изменил своего решения, хотя причина ухода его и
исчезла. Субиако больше уже никогда его не увидело.

Любовь к врагам

Ничего не изменив в порядке вещей, этот маленький финальный эпизод открыл сердце
святого: узнав о смерти врага, он был взволнован ею. И он не стал вздыхать с
облегчением, но оплакивал своего недруга, как друга. Уже во время истории с
отравленным вином его видели сильно взволнованным — не от сострадания самому
себе, но от сострадания к тем, кто хотел убить его. Обе эти соответствующие друг
другу реакции свидетельствуют о том, до какой степени учение и пример Христа
проникли в его душу.

Чудеса Духа Христова

Как всегда, внимательный к библейским параллелям совершающихся событий, биограф
Бенедикта напоминает здесь другой образ: образ Давида, оплакивающего смерть
Саула. Итак, Илия и Давид в конце периода Сибуако присоединяются к святым обоих
Заветов, о которых шла речь в связи с предыдущими чудесами: Моисею, Елисею и
Петру. Картина, которую рисуют перед нами эти пять персонажей Писания,
заслуживает того, чтобы на ней остановиться. Моисей, Елисей, Петр, Илия, Давид:
апостол находится в центре этой группы, окруженный двумя великими пророками,
тогда как Моисей и Давид, более отдаленные по времени, занимают крылья.
Симметричный и сосредоточенный на Новом Завете, этот ряд библейских святых
заставляет нас вспомнить о мозаике на абсидах римских церквей. Но главное здесь
— для нас, как и для Григория — не столько любоваться этим прекрасным
упорядочением, сколько поднять взоры свои к Тому, Кто когда-то дал каждому из
этих людей различные виды их чудесной власти и Кто теперь объединяет их в дарах,
данных Бенедикту. «Полный Духа всех праведников», святой из Субиако в своем
времени свидетельствует о славе Сына Божия, единственного и вечного источника
всех харизм.

Вторая победа любви

На этом созерцании Христа заканчивается в рассказе Григория первая часть Жития
Бенедикта. Прежде чем перейти ко второй части, взглянем еще раз на то, что
последние из донесенных до нас фактов говорят о душе святого. Причина его ухода,
конфликт его с Флораном, является также последним испытанием, венчающим духовное
возвышение, уже осуществленное. Как мы помним, Бенедикт к тому времени уже
победил три великих искушения: суетной славы, чувственности, гнева. И над этой
последней страстью он одержал новую победу. Находясь во второй раз в опасности
для самого своего существования, он реагирует с той же мягкостью и с тем же
смирением, что и в Виковаро: теперь, как и тогда, он уступает место, без шума
уходит, удаляется.
Между тем, новое испытание — это не простое повторение предыдущего. На этот раз
реакция святого свидетельствует не только о превосходном владении собой. Больше
чем сдержанность гневного движения, как отмечает тут Григорий, — это настоящее
милосердие по отношению к обидчику. Неспособное на ненависть, все существо его,
все чувства обращены и сосредоточены на способности любить. Этот триумф
божественной любви есть нравственное чудо, не менее удивительное, чем чудеса,
которыми были усеяны годы жизни его в Субиако. Он доводит до конца духовное
развитие, при котором рассказ Григория позволяет нам присутствовать. Отныне,
по-видимому, Бенедикт не будет иметь больше такого рода испытаний. Полнота его
святости мирно раскроет божественную благодать, которой был преисполнен
Бенедикт.

5

УСТРОЙСТВО НА МОНТЕ-КАССИНО

Как будто бы для того, чтобы выразить это завершение духовного восхождения,
Бенедикт устроится теперь на вершине горы. В ста двадцати, приблизительно,
километрах на юго-восток от Рима, возвышается над Латинской дорогой
Монте-Кассино, высотой более пятисот метров над уровнем моря. Место
изумительное. На востоке — высокая цепь Абрузких гор, на западе — плодородная
долина. За нею — другие горы, и вдалеке — море. Между этим царственным
горизонтом и узким горлом Субиако — абсолютный контраст. Думал ли об этом
Бенедикт? Перейдя с одного места на другое, он по-своему проверяет слово
Евангелия: «Кто унизит себя — возвысится». Или он просто хотел одарить свою и
своих монахов созерцательность иным видом, чем тот, что был перед их глазами в
течение столь долгого времени на берегах Неронова озера?

Борьба против язычества

Но Монте-Кассино и сегодня, и в те времена не было всего только местом
необычайной красоты. Самая вершина его была весьма неприятным образом занята
языческим капищем, посвященным Аполлону, по утверждению Григория, и Юпитеру — по
надписи, открытой в прошлом веке. Страшная бомбежка 1944 года, уничтожив
аббатство, позволила найти в развалинах его фундамент храма, площадь которого
была, как будто бы, восемь на десять метров. Несколько выше, на верхушке,
языческий алтарь венчал культовое сооружение, в которое входили также купы
священных деревьев. В самом сердце VI века, более чем через двести лет после
обращения Константина в христианство, местное деревенское население продолжало
приносить здесь жертвы идолам.
Поселившись в этом месте, Бенедикт оказался перед самой срочной необходимостью —
стереть все следы язычества, которое так долго здесь царствовало. «Он разбил
идола, опрокинул алтарь, срубил священные деревья; в храме Аполлона он построил
молельню блаженного Мартина, а на том месте, где стоял алтарь Аполлона, —
молельню в честь святого Иоанна». Встретила ли эта акция разрушения
сопротивление со стороны преданных язычников? Так или иначе, но Григорий говорит
нам только о реакции дьявола, как мы еще это увидим. Еще живучее в деревне,
язычество, тем не менее, было уже в состоянии полного истощения. Прошли те
времена, когда святой Мартин, с той же силой ополчившись против языческих капищ
на севере Галлии, рисковал жизнью в окружении разъяренных крестьян.
Тот факт, что Бенедикт снова занял общественное место, предполагает, как и в
случае с виллой Нерона, необходимость официального разрешения. Таковое,
несомненно, было дано, и тем более охотно, что власти с большим удовлетворением
смотрели на подавление культа, запрещенного законом. Но Бенедикт не ограничился
простой христианизацией места. Одновременно он евангелизировал население.
Это «непрекращающееся проповедничество» язычникам достигает нового этапа с
ростом влияния Бенедикта. До сих пор мы видели его последовательно обучающим
пастухов, руководящим теми, кто стремится к совершенной жизни, управляющим
монашескими общинами. Каждый раз — мы помним об этом — его влияние на людей было
результатом победы над самим собой и над демонами. Новый вид деятельности,
которую он разворачивает на Монте-Кассино, не является исключением из этого
общего правили. Следуя немедленно за уходом из Субиако, она свидетельствует о
том, что последнее искушение святого, побежденное, как и предыдущие, с
редкостным благородством и великодушием, результатом своим имело, как и они,
расширение влияния святого на ближних своих, к вящему благу Церкви.

Два святилища

Покровительство святого Мартина, данное бывшему храму, было вполне
соответственным, потому что великий епископ Тура был, как и Бенедикт, монахом,
и, тоже как Бенедикт, был миссионером, боровшимся против идолопоклонничества.
Что до святого Иоанна Крестителя, взятого в покровители молельни на вершине
горы, то он также, подобно Бенедикту, перешел от пустыни к проповедничеству.
Кстати, в ту же эпоху Сезар Арльский посвятил тем же двум святым боковые нефы
базилики Сент-Мари, предназначенной быть усыпальницей для его монахинь.
В Монте-Кассино эти молитвенные помещения были скромных размеров, как и
следовало иметь еще небольшой монашеской общине. Отвесные склоны, кстати, и не
располагали к тому, чтобы строить широко. Языческий храм (8x12 м), основание
которого, сложенное из огромных известняковых блоков, еще и сейчас видно в
подвалах аббатства, стал монастырской церковью, рядом с которой выросли другие
помещения общины. Несколько более длинная (8x15,25 м), молельня Святого Иоанна
служила личным молитвам. Именно здесь будут похоронены Бенедикт и его сестра, и
сюда — как раз из-за того, что здесь находились их могилы, — будет перенесена
общинная молитва монахов. В наши дни, с исчезновением молельни святого Мартина,
здесь находится монастырская церковь.

Дьявольские явления

Эти строения, сделанные самими монахами, стали местом множества драматических
происшествий. Немедленно по разрушении языческих святилищ, им предшествовавших,
ярость Сатаны проявилась с невероятной силой. И действительно, культ идолов
невидимо обращен был к демонам. Уничтожить его означало начать войну с ними. Они
ответили воплями и видениями, первые — слышимые всей братии, вторые — одному
только Бенедикту. Коверкая имя святого, дьявол обзывал его «Проклятым,
Неблагословенным» и жаловался, что он его преследует.
Когда строительство только еще начиналось, эти шумные обвинения уступили место
неприятностям и пакостям исподтишка, которые могли стоить жизни тому или иному
из строителей. Скальный блок, который собирались ввести в постройку, оказалось
невозможным сдвинуть с места. Поднятый, наконец, благодаря молитве святого, он
открыл глазам окружающих кусок земли, в которой на некоторой глубине оказался
закопанным бронзовый идол. Догадавшись о его присутствии здесь, Бенедикт
приказал копать землю и обнаружил его. Казалось, что, временно отнесенный на
кухню, священный предмет источал языки пламени. За этим последовала паника,
прекращенная новой молитвой человека Божия.
Несколько позже обрушилась одна из стен строения. Под развалинами оказался
погребенным молодой монах, и он вовсе погиб бы, не восстанови аббат молитвой его
раздавленное тело. Прямо перед этим ужасным происшествием дьявол явился
Бенедикту, молившемуся в своей келье, и объяснил ему, что он собирается сделать.
Новая монастырская община, таким образом, начала служить Господу в проклятом
месте, над которым нависла тяжелая угроза, вызванная памятью о демонах. Тогда,
как и сейчас, — все те, кто знаком со странами, в которых осуществлялась
христианская миссия, хорошо знают это — страхи перед злыми духами были долей
людей, не получивших еще света Христова. Обосноваться среди них означало в
течение какого-то времени разделять их тревоги в ожидании того дня, когда
божественный покой снизойдет на души людей и неодушевленные предметы.

Еще и всегда — молитва

Что остается неизменным, в противоположность всему этому, это — молитва святого,
постоянная молитва, которую мы находим, как и раньше, при каждом новом его
столкновении с Сатаной. Один особенно многозначительный факт появляется в начале
второй истории — истории с рухнувшей стеной и исцеленным ребенком: Бенедикт
ощущает предчувствие визита дьявола, когда он молится, запершись в своей келье.
Молитвенный коврик, на котором он имеет обыкновение распростершись молиться,
примет затем переломанное тело маленького монаха, которого он воскресит. Таков
конец этого эпизода.
Детали эти позволяют нам в какой-то степени проникнуть в эту жизнь, полную
интенсивной молитвы, с помещением и обстановкой, которую мы можем представить
себе, ибо она предполагается ею. Монахи, согласно Уставу, живут в дортуаре. Хотя
в принципе аббат Монте-Кассино не должен являться исключением, но, как мы это
здесь видим, он занимал отдельную келью, которая служила ему личной молельней.
Другие уточнения, касающиеся молитвы, появятся в конце рассказа святого
Григория.

6

ЧУДЕСА ПРОРОЧЕСТВА

Но перед этим рассказчик начинает излагать нам историю двух серий по двенадцать
чудес в каждой, которыми наполнен почти весь период жизни Бенедикта в
Монте-Кассино. Факты эти в рассказе расположены не в хронологическом порядке, а
по категориям: двенадцать первых — это пророчества, двенадцать следующих —
чудеса действия. Под «пророчествами» надо, кстати сказать, понимать не только
предсказания, но также и феномены сверхъестественного ясновидения, — святой
знает о событиях, происходящих далеко, разоблачает обман, читает в сердцах.
Дар второго зрения
Таинственные провидения эти позволяют Бенедикту не однажды открывать проступки,
совершенные его учениками или посетителями, и исправлять их. Пророк Елисей дал
пример таких чудес, упрекнув своего слугу Гиезия в том, что он тайком выманил
плату у сирийского военачальника, излеченного святым от проказы. Таким же
образом Бенедикт перехватил двух монахов, которые ели без позволения за оградой
монастыря, и набожного мирянина, изменившего своему обыкновению поститься,
осуществляя свое ежегодное паломничество в Монте-Кассино; слугу, мошеннически
присвоившего себе часть подарков, которые господин его поручил ему отнести; и,
наконец, одного монастырского брата, согласившегося, противу правил, принять в
подарок несколько носовых платочков от монахинь.

Охота на гордыню

Так человек Божий отдает харизму второго зрения на службу своей миссии
настоятеля и воспитателя. Самый интересный из этих эпизодов — история о монахе,
гордившемся своим происхождением, которого Бенедикт упрекает в этих невидимых
никому чувствах. Сын «защитника», то есть муниципального чиновника или
церковника довольно высокого ранга, он исполнял в этот вечер в трапезной
скромные обязанности держателя лампы перед столом аббата. В какой-то момент ему
пришла в голову мысль, что служба эта его недостойна. Бенедикт тут же взглянул
на него и живо сказал ему: «Положи крестное знамение на сердце свое, брат! Что
говоришь тут? Положи крестное знамение на сердце свое!» И немедленно заменил его
другим монахом.
История эта проливает свет на две характерные черты монашества, обе превосходно
и близко воспринятые Бенедиктом. Первая — это ужас перед всяческой гордыней,
рассматриваемой как противоположность духу Христову и мета дьявола. Бенедикт не
переносит ее до такой степени, что не может видеть, как она пробирается — под
каким бы то ни было поводом — в сердце и поведение монахов. Держать лампу —
действие банальное, простое, для которого легко найти замену. Но Устав
предусматривает освобождать от своих обязанностей руководителя группы или
квалифицированного мастера совершенно таким же образом, если служба его, быть
может и незаменимая, делает его гордецом.
Отказ от социальных преимуществ
Не менее многозначительным в этом деле является стирание социального положения,
которое вызывает внутреннее недовольство брата. В монастыре рождение не имеет
никакого значения. Ни возраст, ни социальное происхождение не принимаются в
расчет. В смысле времени важна только дата вступления: только в зависимости от
периода этого нового рождения распределяются монахи в общине. Таким образом,
«возраст» монастырский заменяет собой возраст физический. Что до прежнего
социального положения, то и оно теряет здесь свои права: отказавшись от какого
бы то ни было личного имущества, братья с этой минуты не обладают ничем, что
могло бы разделять их в социальном отношении. Так принципиальное равенство,
которое крешение устанавливает между христианами, становится в монашеской общине
видимым фактом: «Нет больше ни господина, ни раба, все есть одно во Христе», —
говорил святой Павел. Это равенство между господином и слугой, богатым и бедным,
которое остается в христианском народе взглядом веры, мистическим фактом, в
монастыре — и только в нем — превращается в факт ощутимый.

Разоблаченный лже-король

Ясновидение святого, проницающее видимость и вглядывающееся в глубину сердец
человеческих, осуществляется в данном случае в пользу духовного порядка,
отбрасывающего социальные маски и оценивающего только глубинную суть
человеческой личности. В другом случае харизма Бенедикта разоблачает фальшивку,
не менее иллюзорную. В разгаре войны между римлянами и готами (в 542 или 546
году), новый король готов, Тотила, проезжавший в этот момент невдалеке от
Монте-Кассино, извещает аббата о том, что он собирается нанести ему визит.
Заинтригованный репутацией пророка, которой пользуется Бенедикт, он придумывает
способ испытать его: послать ему одного из своих конюших, одетого в королевские
одежды и несущего знаки королевской власти, в сопровождении трех офицеров
королевства, обладающих высоким рангом. Заметит ли человек Божий эту подмену или
попадет в ловушку?
Конюший Ригго входит в монастырь с тремя сопровождающими его королевскими
приближенными. В туже минуту Бенедикт, который в этот момент сидел, крикнул ему
издалека: «Сними, сын мой, сними то, что на тебе, — это не твое!» Охваченный
паникой, фальшивый король и эскорт его падает на землю и, едва поднявшись,
возвращается к Тотиле, даже не вступив в контакт со святым.

Человек Божий и земной властитель

Сцена эта повторилась через несколько дней; король, зная теперь, чего ему
ожидать от пророческого дара Бенедикта, явился собственной персоной нанести ему
визит. Охваченный благоговением перед святым, он тоже бросился на землю, как
только увидел Бенедикта. Великий монах снова принял своего гостя сидя. Он встал
лишь для того, чтобы поднять простертого на земле Тотилу. И в этой ситуации, как
и в предыдущей, он не пошел навстречу королю, чтобы приветствовать его. Эта
непринужденность, граничащая с дерзостью, ярко свидетельствует о великой свободе
человека Божия, слуги Христа-Царя, по отношению ко всем сильным мира сего.
И тон, которым Бенедикт заговорил затем с королем готским, был не менее
уверенным. Он упрекнул его в актах жестокости, призвал его прекратить их и
предсказал ему будущее в следующих нескольких словах: «Ты войдешь в Рим и
перейдешь море. Ты процарствуешь девять лет, а на десятый год ты умрешь». По
мнению Григория, Тотила принял во внимание слова святого и с тех пор стал менее
жестоким. Во всяком случае, объявленные факты подтверждаются: король взял Рим в
декабре 546 года и овладел Сицилией в 550 году. Он погиб в битве при Тагине (в
августе 552 года), после десяти лет царствования.

Пророчество о Риме

Еще одно пророчество Бенедикта носило исторический характер. Произошло это как
раз по случаю взятия Тотилой Рима. Разгневанный римлянами король начал разрушать
город. В этот момент друг Бенедикта, старый епископ Сабинус де Канусиум приехал
в Монте-Кассино. Как все вокруг, он ожидал полного разрушения Рима. Но когда он
рассказал о своих страхах Бенедикту, святой покачал головой: Рим не будет сразу
разрушен варварами, но будет медленно погибать от землетрясений и ненастий.
Григорий, живший в конце века, мог подтвердить точность этого предсказания. Рим
не нуждался в человеческом насилии для того, чтобы исчезнуть. Он сам нес в себе
причины непоправимого упадка.

Разрушение Монте-Кассино

Напротив, монастырь Монте-Кассино должен был подвергнуться разрушению, которого
ничто не позволяло предвидеть. Бенедикт был и об этом предупрежден, и это
откровение взволновало его. Один человек благородного происхождения, по имени
Теопропус, живший в городе Кассинум у подножия горы, однажды застал его в слезах
и услышал от него следующее признание: аббат узнал от Господа, что все созданное
им будет разрушено варварами; только монахи спасут свою жизнь. Это действительно
произошло — уже после смерти Бенедикта, но не от руки готов, а от руки
ломбардов. Монахам удалось бежать, но они уже не вернулись: Монте-Кассино
суждено было пролежать в руинах около ста пятидесяти лет.
Очень человеческая боль основателя необыкновенно волнует. И хотя Бенедикт был
святым, он испытывал сильную привязанность к своему творению, которое,
несомненно, стоило ему великих усилий. Но Провидение предназначило Бенедикту
пережить себя в известном смысле. Он будет продолжать действовать в этом мире не
через строительство свое и не через созданную им общину, а через написанный им
документ — «Монашеский Устав», который в эту эпоху он, несомненно, еще писал.

Три реализовавшихся пророчества

Из трех последних пророчеств, донесенных до нас Григорием, самым странным было
то, которое касалось Террасинского монастыря, основанного Бенедиктом на берегу
Тирренского моря, приблизительно в пятидесяти километрах от Монте-Кассино.
Отсылая туда большую группу монахов, он сказал настоятелю и его помощнику, что в
такой-то день придет сам, чтобы указать им план строений. И он действительно
пришел в указанный день, но во сне. Оба настоятеля в эту ночь имели одно и то же
видение: аббат показывал им чертеж зданий. Кроме чуда, эпизод этот позволяет нам
ознакомиться с привычками святого. В течение всего монте-кассинского периода
никто никогда не видел его покидающим монастырь. Как многие святые монахи, он
живет в чем-то вроде затвора.
По соседству с Монте-Кассино находится маленький городок Аквино. Здесь шестью
веками позже родится знаменитый Фома, который прежде, чем поступить к
доминиканцам, провел детство в аббатстве. Один клирик этого города, обитаемый
бесами, которых изгнал из него Бенедикт, был объектом предсказания, связанного с
определенными условиями, которое, к сожалению, оправдалось: не исполняя
определенных предписаний своего экзорциста, он снова впал во власть злого духа,
чем угрожал ему в свое время святой.
И, наконец, другое пророчество Бенедикта имело целью поддержать монахов во время
голода. Однажды, когда не осталось больше хлеба, он возвестил, что назавтра хлеб
будет в избытке, что в действительности и произошло, но каким образом — осталось
тайной. Но мы снова найдем этот голод в Кампании, рассматривая действенные
чудеса. А теперь пришло время обратиться к творению, созревавшему в течение всех
этих лет, которое после разрушения монастыря Монте-Кассино будет составлять
единственное наследие Бенедикта, завещанный потомству: его «Монастырский Устав»,
в котором сконцентрировался его опыт и который стал плодом его святости.

7

УСТАВ ДЛЯ МОНАХОВ

Довольно короткий в наших глазах со своими 73 главами, Устав Бенедикта, тем не
менее, был одним из самых длинных, написанных для монахов в Античности. Среди
монастырского законодательства, очень фрагментарного и по большей части с
разрозненными и не связанными между собой частями, он особенно выделяется своим
относительно полным и методическим характером.

Бенедикт и Учитель

Это редкостное качество по большей части пришло к нему от более раннего
произведения, из которого он много почерпнул: «Правила Учителя», названное так
потому, что оно представлено как ряд вещаний оракула, произнесенных таинственным
«Учителем», говорившим от имени Господа. В три раза длиннее Бенедиктова Устава,
этот анонимный текст — не был ли он написан самим Бенедиктом в молодости? Во
всяком случае, он представляется современным основанию Субиако, к которому он
довольно точно подходит.
Благодаря этому как бы черновику, мы можем с точностью восстановить писательский
труд аббата Монте-Кассино, сравнивая между собой эти два устава. На две трети
сократив законодательство Учителя, Бенедикт его также дополнил многими пунктами.
С многих точек зрения это обновление представляло собой столь большой прогресс,
что Правило Учителя, во многом ценное, было совершенно забыто, тогда как
Бенедиктов Устав менее чем за три века был принят всей совокупностью монастырей
латинского мира.

Школа Христа

Чтобы понять этот Устав для монахов, нужно, прежде всего, вспомнить о
формулировке, которую Бенедикт вслед за Учителем дал своему монастырю: «школа
служения Господу». Это наименование школы, как мы уже говорили, проводит
параллель с Двенадцатью, объединенными вокруг Иисуса. Ставшая видимой
распределением монахов в Субиако, эта евангельская модель духовно формирует
общину Бенедикта, окружающую своего аббата, наместника Христа, единственная
забота которого состоит в том, чтобы проповедовать Евангелие, живя в
соответствии с ним самому и убеждая жить по нему других. Монах есть не что иное,
как ученик Христа, который стремится провести всю свою жизнь в слушании,
послушании и служении Ему, подчиняясь водительству верного наставника, который
подлинно представляет Его.

Аббат и его помощники

В этой функции представителя Христа аббату ассистируют руководители групп,
«старейшины», каждый из которых руководит двенадцатью братьями. «Прево», сегодня
называемый «приором», служит ему помощником. Забота о пропитании и других
материальных нуждах доверяется эконому, называемому «келарем», к которому
присоединяются братья, которым поручено заниматься рабочим инструментом и
различными другими предметами. Один из «стариков» заботится о новоприбывших
(«послушниках») в течение года, предшествующего их окончательному пострижению.
Привратник встречает посетителей, гостинщик устраивает их на жилье, лекарь
врачует больных.
Все эти ответственные назначаются аббатом, авторитет которого един и неделим.
Пожизненно избранный общиной, он советуется с ней, собираемой на совет в случае
необходимости принять важное решение. Что касается текущих дел, то он
консультируется по этому поводу с малым советом, состоящим из нескольких
«стариков».
В этой общинной организации священники, клирики и дьяконы занимают особое место.
Исключенные из монастыря Учителя, они приняты в монастыре Бенедикта, либо
вступая в него уже рукоположенными, чтобы стать монахами, либо, вошедшие
мирянами, они принимают рукоположение от епископа по просьбе аббата.
Единственное, что от них требуется, это отправление службы Евхаристии и таинств.
Что до управления общиной, то оно целиком принадлежит аббату и избранным им
сотрудникам. Таким образом, как это ни парадоксально, эти члены духовенства
часто оказываются подчиненными мирянам, начиная с самого аббата, который
необязательно является священником.

Монастырь и Церковь

«Школа» Христа, монастырь, стало быть, не является церковью, объединенной вокруг
епископа, который наследовал апостолам, а христианской общиной особого типа,
которая одновременно и ниже, и выше местной Церкви. Он не обладает иерархической
и сакраментальной структурой ее, которая сделала бы его законченным и автономным
обществом. В этом отношении он зависит от Церкви, которая поставляет ему своих
подданных — крещенных христиан, своих священников, служащих для него Евхаристию,
и даже его главу, ибо аббат должен быть утвержден и благословен епископом. Но и
оставаясь несовершенным и подчиненным матери-Церкви, монастырь превышает ее в
том смысле, что он представляет собой образцовую христианскую общину, в которой
Евангелие услышано и приложено в жизни с такой интенсивностью, на которую не
способны верующие в миру и их пастыри.
Церковь и школа совершенства: мы могли бы сказать, что группа Двенадцати — и то,
и другое. Первичная община Иерусалима — также: объединенная в вере вокруг
апостолов, она практиковала Евангелие во всей полноте его отказом от частной
собственности, который делал их одной душой и одним сердцем. Впоследствии, когда
христиане умножились, и большинство из них не могли покинуть свои семьи и
имущество, Церковь в миру и школа вне мира должны были разделиться, оставаясь
духовно связанными, органически слитыми в едином причастии веры и любви. Церковь
в крещении рождает детей Божиих и внушает им основы жизни по-Божески. Так,
рожденным и воспитанным ученикам Христа школа монастыря дает затем возможность
ответить на призыв Христа: «Если хочешь быть совершенным...»

Мирская иерархия

Монастырская «школа», установленная Бенедиктом, покоится на трех опорах: община,
Устав и аббат. Монашеская община продолжает группу учеников Христа, аббат
представляет Его среди них, а Устав является попыткой приложения Евангелия к
общей жизни, которую они вместе ведут. Устав и аббат — это писаный закон и живой
глава. Первое без второго — не более чем мертвая буква, ибо он истолковывает его
и приспосабливает к жизни. Но настоятель также нуждается в этом кодексе, который
просвещает его и руководит им.

Открытость к жизни в одиночестве

Хотя Устав Бенедикта был написан для монахов, живущих в общине, он в первой же
главе своей недвусмысленно признает законность и величие одинокой монашеской
жизни, такой, какую ведут «анахореты», или «отшельники». Бенедикт выражает
мудрое пожелание, чтобы, прежде чем уйти в пустыню, отшельник долгое время
проходил воспитание общиной. Его собственный путь был не таким — мы помним об
этом, — но того требовала очень старинная традиция, к которой он полностью
присоединился. В этом смысле общинное монашество не замкнуто в самом себе, но
открыто отшельнической потусторонности, в которой его собственная аскеза и
созерцательность находят свое высшее осуществление.

Смиренный перед Богом и людьми

Как школа монастыря опирается на три основы, так и духовность монахов
основывается на трех добродетелях: послушании, безмолвии и смирении. Эта
последняя добродетель — самая главная. Она включает в себя обе первые: в
«иерархии смирения», которую должен пройти монах, первые уровни относятся к
послушанию, а последние — к безмолвию. Если смирение имеет такое значение, то
это потому, что его проповедовал и применял в Своей жизни Христос. «Унизившийся
возвысится», трижды произнесенная Христом в Евангелиях, эта максима резюмирует
Его собственную судьбу, от унижений Воплощения и Креста до триумфа Воскресения и
Вознесения. Бенедикт цитирует эти слова Христа, начиная большую главу,
посвященную смирению, и отмечает также в конце, что смирение ведет к любви, то
есть к самой жизни Бога.
Как и любовь, смирение имеет отношение одновременно и к Богу, и к ближнему. Оно
состоит прежде всего в том, чтобы беспрестанно чувствовать себя перед лицом
Бога, в присутствии Его, в том «страхе» религиозном и любящем, о котором так
часто говорит Библия. Таким было, как мы это помним, духовное поведение
Бенедикта уже в гроте, когда он «жил сам с собой под взглядом Божиим».

Послушание и безмолвие

Окутанное этим вниманием к Богу, смирение по отношению к людям состоит прежде
всего в послушании им. Подчиняясь своим настоятелям, монах подчиняется Самому
Господу, сказавшему: «Кто вас слушает, Меня слушает». Но послушание идет дальше
отношений иерархического характера. Сын Божий в монастыре — не только глава,
который управляет посредством уст своих представителей. Он Сам — в жизни Своей и
Страстях Своих — делается образцом послушания: «Не Свою волю пришел Я исполнить,
но волю Твою, кто послал Меня». Как Он, монах охотно подчиняется людям ради
любви к Отцу. Он подчиняется не только вышестоящим, но и братьям тоже.
Подчиняться Христу, подчиняться как Христос: таковы аспекты этой монашеской
добродетели, которые мы найдем среди критериев призвания и обязательств
исповедания. Что касается безмолвия, то оно требуется по многим причинам:
избежание греха («За всякое пустое слово, — говорит Евангелие, — люди будут
отвечать»), смирение ученика, дающего говорить учителю, внимание к слову Божию,
прилежание в молитве. Отказ от человеческих разговоров позволяет слушать Господа
и отвечать Ему.

Постоянная молитва

«Непрестанно молиться» — есть самая суть и цель монастырской жизни. Этот призыв
Христа и святого Павла ко всем христианам рождает в монастырях двойное усилие.
Приблизительно каждые три часа вся община собирается в молельне на службу,
короткую или длинную. Между этими общими службами каждый монах старается
пребывать в присутствии Бога, читать или вспоминать Священное Писание и отвечать
этому голосу Божию, слушаемому постоянно, короткими и частыми молитвами.

Ночная и дневная служба

Общая молитва во время службы, которую Бенедикт часто называет «Божьим делом»,
служится семь раз днем и один раз ночью. Около 2.30 в любое время года служится
«всенощная» (ночная служба), за которой на заре следует «заутреня». На восходе
солнца читается «первый час», затем параллельно освящается третий, шестой и
девятый час, то есть середина утра, середина дня и середина послеполуденного
времени. Наконец, «повечерие» освящает конец дня, а молитва на сон грядущий —
начало ночи.
Эти восемь служб дня все имеют подобную структуру. Большая часть ее проходит в
псалмодии, то есть в чтении или слушании псалмов, между которыми делается
короткая пауза для молитвы. Многие псалмы сами являются молитвами и могут, таким
образом, служить моделью или источником вдохновения для молящегося. Что касается
псалмов, не являющихся молитвами, то они, как и прочие, боговдохновенны и,
воспринимаемые как таковые, способны вдохновлять и питать молитву.

Чтение, труд, размышление

Читать псалмы и молиться, слушать Божественное Слово и отвечать на него — этот
диалог, начатый службой, продолжается каждым в отдельности между службами. День
разделен между двумя занятиями, и оба они требуют усилий постоянной молитвы:
чтение и физический труд. Чтению отводится приблизительно три часа, и основным —
если не единственным — объектом его является Библия. Остальное время занято
физическим трудом, во время которого монахи повторяют про себя священные тексты,
выученные наизусть при чтении.
Старые монахи сравнивали это повторение со жвачкой некоторых животных. Сегодня
она напоминает нам хорошо знакомое зрелище: рабочего, который работает, слушая
свой транзистор. Точно так же, как для этого человека голос радио сопровождает
его работу, так и для старого монаха Слово Божие, произносимое на память,
становилось чем-то вроде звукового фона его работы.
Этот божественный голос, который он не перестает слушать, заставлял его отвечать
ему время от времени молитвой — насколько занятие его это ему позволяло.
«Молись и трудись» (Ога et labora) — эти слова превратились в девиз монахов. Но
действителен он только в том случае, если к работе и молитве добавляется еще и
третье действие, которое служит пищей первому и сопровождает второе: слушание
Слова Божия. Занимая, как мы видели, три часа в день, чтение Библии играет
ключевую роль в жизни монаха, глубокую цельность которой оно создает. Прежде чем
говорить с Богом, нужно сначала услышать Его. Сосредоточенное внимание к Слову
Божию предшествует всякой молитве, и поэтому не может быть молитвы без
предварительного обращения к Писанию, не может быть и работы в молитве без
знания его наизусть. Чтение священного текста и продолжающее его чтение изустное
хранит человеческую душу в течение целого дня в контакте с Господом. Благодаря
Ему, жизнь монаха превращается в неумолкающий диалог с Богом.

Цель труда

Проникнутый молитвой, физический труд есть одновременно телесная необходимость и
душевное благо. Во-первых, нужно зарабатывать себе на жизнь, как желал того
святой Павел, а не жить милостыней, за счет других. Монах должен
довольствоваться тем, что он зарабатывает, и отдавать лишнее местным жителям. К
этой материальной цели труда присовокупляется духовное благо для трудящегося:
работая своими руками, он сосредотачивает свой ум. При условии, что работа
проста и может совершаться в безмолвии, она способствует духовному созерцанию и
содействует в той или иной форме размышлению над божественным словом. Если, как
говорит Бенедикт, «безделье есть враг души», то труд есть друг ее.
Не всякий вид труда годится для монахов. По этому поводу Бенедикт проявляет
гораздо большую широту взгляда, чем другие, ибо он разрешает
сельскохозяйственные работы, отбрасываемые многими из его предшественников, как
утомительные и отвлекающие внимание. Разрешение это, по всей вероятности,
связанное с экономическими трудностями военного времени, имело одно последствие:
летом, во время сбора урожая, период поста серьезно уменьшается, и братьям может
быть дозволена дополнительная пища.

Посты и бодрствования

Эти уступки Бенедикт делает отнюдь не с легким сердцем, ибо он понимает важность
пищевой аскезы для спасения душ. Следуя всей монастырской традиции, он верит в
необходимость поста, о котором так часто говорится в Библии. В период,
отделяющий вознесение Христа от Его возвращения, друзья Супруга должны
поститься. На практике, монахи принимают пищу один раз в день осенью и зимой,
трапезничая обыкновенно в середине послеполуденного времени, и в конце его — во
время поста. Летом пост поддерживается по средам и пятницам из-за Страстей
Христовых. По другим дням основная трапеза совершается в полдень, и вторая,
легкая, вечером, но завтрак исключается всегда. Воздержание от мяса и
установление хлебного рациона дополняют эту аскезу поста.
Другое аскетическое правило — бодрствование — следует из того простого факта,
что монахи ежедневно встают очень рано для всенощной. Ложась спать с
наступлением темноты, монахи имеют довольно много времени для сна зимой, но
очень мало — летом, когда послеобеденный сон средиземноморских стран становится
настоятельной необходимостью. Монахи спят, не снимая одежды, на более или менее
жестких ложах и под более или менее толстыми одеялами, в зависимости от
возможностей и душевного расположения каждого из них. Всех их объединяет один
дортуар — это общее помещение сменило несколько раньше, чем Бенедикт начал
писать свой Устав, первоначальные кельи, унаследованные от жизни пустынников.
Общая жизнь и воспитание послушников
Как трапезная, где едят молча, слушая чтение, дортуар обитаем безмолвием. Оно
абсолютно, начиная с полуночной молитвы и кончая утренней зарей. Две категории
монахов отсутствуют в дортуаре: больные, разумеется, которые находятся в
лечебном помещении, и новые братья, называемые послушниками, — в течение целого
года, когда они готовятся дать обет, который свяжет их на всю жизнь.
Принимаемые с крайней сдержанностью — им необходимо дать понять важность
обязательств, которые они на себя принимают, — эти кандидаты на монашескую жизнь
живут в отдельном помещении, под внимательным оком одного из старших, который
служит им инструктором. Чтобы испытать прочность их призвания, Бенедикт
предполагает использовать три критерия: их способности «в отношении творения
Божия, послушания и уничижения». Мы узнаем здесь, прежде всего, молитву
монастырской службы, продолжающую личную молитву, а затем — две фундаментальные
добродетели монахов: послушание и смирение, это последнее подвергается испытанию
не столько какими-то искусственными унижениями, сколько простым согласием
исполнять работы очень простые, которые требует ежедневная, будничная жизнь
общины.

Обеты монаха

Так же, как призвание узнается по трем этим знакам, так и обетов, которые должны
принести послушники, чтобы стать монахами, — три. Дающийся в конце годового
периода послушничества в ходе особого последования в молельне, этот тройной обет
слово в слово соответствует дефиниции, которую Бенедикт дал общинному
монашеству. Три основы его: монастырь, Устав, аббат — четко изложены в нем.
Постоянство состоит в том, чтобы усердствовать всю свою жизнь в монастыре,
следовать правилам, беспрекословно исполнять то, что говорит аббат. В дополнение
к тому могут еще упоминаться местные правила жизни в данном монастыре, с ее
особенностями и людьми, которые в нем живут.
Как солдат во время боя «держится», не позволяя убить себя или обратить в
бегство, как остается верным мученик — вплоть до самой смерти, так и «стойкий»
монах должен постоянно прилагать всю энергию и все силы, чтобы «держаться»,
противу уловок дьявола, на службе Бога. Воспринятая монашеством от духовности
периода преследований, «стойкость» не инертна и не неподвижна: вся она — усилие,
добродетель, храбрость.

Порядок общины

Это связанное с монашескими обетами обязательство есть как бы второе рождение.
Оно дает монаху его иноческий возраст и свое место в общине. Община — не
беспорядочная толпа, это семья, в которой у каждого — свой возраст и ранг.
«Благоговейте перед старшими, любите младших!» — вот две коррелятивные максимы
Бенедикта. На практике, более молодые обязаны старшим уважением и послушанием.
Основанный на дате вступления на службу Божию, этот новый общинный порядок
подменяет собой, как мы уже говорили, старые — естественные или искусственные — различия в
обществе. Однако он в свою очередь превышается тем, что Бенедикт называет
«добрым рвением», то есть любовью, которая не принимает во внимание и
возрастных, даже и религиозных, различий. В перспективе этой цели, прочерченной
в предпоследней главе Устава, члены общины взаимно чествуют и слушаются друг
друга, не задумываясь о иерархической лестнице.

От школы до единения

Монастырь действительно не только школа, но и единение. Его высший — если не
единственный закон — любовь. С подобием школе Христа, которая пришла к Бенедикту
от Правила Учителя, он ассоциирует другую модель, которую представляет собой, в
частности, Устав святого Августина: изначальную Иерусалимскую Церковь, такую,
какой описывает ее святой Лука в первых главах Деяний. Общность имущества была в
ней знаком общности душ.
Оба эти прототипа, разумеется, не противоречат друг другу. Наоборот, они следуют
во времени друг за другом и друг друга дополняют: от группы в двенадцать
учеников, объединенных в школу вокруг Христа, исходит община первых христиан, в
которой вера и отреченность апостолов распространились на множество верующих,
обратившихся благодаря их свидетельствам. Между первыми и вторыми — заповедь,
данная Христом в час прощания: взаимная любовь, по которой ученики будут
узнавать друг друга. Проявившаяся во время Пятидесятницы в толпе верующих,
которые были одним сердцем и одной душой, эта братская любовь наложила свою
печать и на общину Бенедикта, который ввел в чисто иерархическую, вертикальную
структуру, устанавливаемую Правилом Учителя, эту новую заботу — заботу о
горизонтальных отношениях, отношениях между монахами.

Абсолютная общность имущества

Как в Иерусалиме, обобществление имущества выражает в Бенедиктовом Уставе то же
единение душ и сердец. Отречение от собственности для Бенедикта есть прежде
всего следствие послушания: отказываясь от собственной воли, монах не обладает
больше ничем, даже и самим собой. Таким образом, ликвидация этого имущества
сопровождает вступление на путь монашества; имущество это либо раздается бедным,
либо предлагается монастырю. Но это освобождение об собственности,
уподобляющееся тому, что сделали, по Евангелию, ученики Христа, приводит к тому,
что «все принадлежит всем» и что оно распределяется между всеми по принципу
«каждому — по потребностям его», — так, как делалось это в Иерусалимской общине,
объединявшейся затем вокруг апостолов.

8

ЧУДЕСА МОГУЩЕСТВА

Этот обзор Устава позволяет нам ознакомиться с будничной жизнью и глубокой
духовностью людей, которые окружали Бенедикта в эти годы. Гораздо труднее
проникнуть в жизнь Монте-Кассино возвращаясь к «Диалогам» Григория, который
интересовался только чудесными событиями и фактами. После описанных уже
двенадцати чудес пророческих перед нами теперь двенадцать чудес могущества,
последнее из которых, кстати, будет совершено не Бенедиктом, а сестрой его,
Схоластикой, против его воли.

Полдюжины чудес

Это могущество чудотворца осуществляется разными способами — как в небесах, так
и на грешной земле. Первые два последствия его — примирение, которое даруется
душам, покинувшим этот мир в разрыве единения со святым. Две монахини
благородного происхождения, которых он безрезультатно упрекал в неуважении к
окружающим, простой монах, вышедший из монастыря без его благословения, —
внезапно умирают и подают тревожащие знаки неудовольствия на том свете, которые
не прекращаются до тех пор, пока Бенедикт не вступается за них, принеся
евхаристическую жертву или причастие.
Третье чудо, довольно похожее на два первых, но относящееся к живому человеку,
было связано с одним бедным братом, покинувшим монастырь, чтобы жить в миру: не
успел он выйти за ворота, как видение ужасного лика дьявола, вызванное для него
святым аббатом, пригвоздило его к месту и заставило тут же вернуться в
монастырь. Напротив, три последующих чуда совершены были в пользу людей,
посторонних общине: святой излечил двух прокаженных, а между двумя этими
исцелениями не имевший денег должник был спасен от неприятностей денежной
суммой, которую Бенедикт обрел для него молитвой.

Щедрость бедных

В этом последнем рассказе достойны замечания два факта. Во-первых, бедность
общины: если Бенедикт должен встать на молитву, чтобы спасти доброго человека,
то, значит, необходимую ему скромную сумму нельзя было найти в кассе монастыря.
Кроме того, интенсивность молитвы производит большое впечатление: «в течение
двух дней, по своему обыкновению, он занят был молитвой». Мы снова находим здесь
человека Божия Эффиды, который совершил первое свое чудо молитвой, и того, кто в
начале Монте-Кассино молился в своей келье, когда братья строили монастырь.
То же милосердие к людям вне монастыря является нам в эпизоде, который произошел
во время голода. Мы уже встречались с этим голодом в нашем рассказе, он, по всей
вероятности, имел место в 537—538 годах, когда война между готами и Византией,
начавшаяся тремя годами раньше, вызвала ужасающую нехватку продуктов питания.
Один помощник дьякона, по имени Агапит, пришел в монастырь попросить немного
постного масла. Его оставалось совсем мало в почти пустом стеклянном сосуде.
Бенедикт приказал отдать все, но келарь приказания не исполнил, считая его
неразумным. Когда аббат заметил это неповиновение, он сильно разгневался и
заставил выбросить сосуд в окно. Чудом сосуд не разбился, и масло не пролилось.
Тогда Бенедикт дал его просителю, отчитал непослушного монаха перед всеми
братьями и встал вместе с ними на молитву в погребе. И тут произошло второе
чудо: пустая бочка наполнилась маслом.

Настоятель с бурным характером

Как ни восхитительна здесь щедрость святого, его вера в Бога, позволяющая ему
надеяться на невозможное, мы тем не менее замечаем раздражение, которое вызывает
у него неподчинение келаря. Что аббат Монте-Кассино мог впасть в гнев — это мы
уже видели, когда один из монахов хотел покинуть монастырь. Итак, превосходное
владение собой, которое показали нам покушения на его жизнь в Виковаро и
Субиако, не мешает настоятелю живо реагировать на проступки своих монахов.
Нечувствительный к атакам, направленным против него самого, он не может
перенести оскорбления Господа. В данном случае, проступок направлен против
послушания — добродетели, которая ему особенно дорога. Предмет, хранимый
непослушанием, — отвратителен: выкинуть его в окно, чтобы очистить дом Божий!
Некоторая жесткость его проявляется также и в следующем рассказе, где мы видим
Бенедикта исцеляющим одного из братьев, обитаемого бесами, с помощью пощечины.
Уже в Субиако он изгонял дьявола, не дававшего молиться одному из его монахов,
ударом палки. Эти энергичные способы лечения соответствовали некоторым
предписаниям Устава: не только дети, но и неразумные взрослые получают телесные
наказания. И, кстати, в этом отношении Бенедикт не отличается от других
монастырских законодателей. В поздней античности телесные наказания
соответствовали социальной структуре, еще сильно отмеченной рабством и глубокими
классовыми различиями.

Второе воскрешение ребенка

Два последних чуда могущества, которые совершает святой аббат, уже имеют
отношение не к его монахам, а к крестьянам соседней деревни. Одного из них он
вырвал из когтей гота, издевавшегося над несчастным. Другой, обезумев от горя,
принес в Монте-Кассино своего маленького сынишку, который только что умер.
Бенедикт воскрешает ребенка молитвой. Насколько воскрешение маленького монаха,
раздавленного рухнувшей стеной в первые годы существования Монте-Кассино, было
сдержанным, настолько чудо, совершенное теперь Бенедиктом, было впечатляющим. По
примеру Елисея и святого Павла человек Божий распростерся на безжизненном теле в
присутствии крестьянина, отца ребенка, и всей монастырской общины. И, кстати
сказать, если он действует таким образом, так это не из хвастовства, само собой
разумеется, но потому, что того требует обстоятельства: рыдающий отец застиг его
как раз в тот момент, когда он возвращался вместе с монахами с полевых работ.

Встреча со Схоластикой

Совсем вскоре после этого огромного чуда, которое уравнивает Бенедикта с
величайшими чудотворцами Священного Писания, святой терпит неудачу, как если бы
он должен был быть унижен после высочайшего взлета. Происходит чудо, но против
его желания, по женской воле, противопоставившей себя его собственной. Эта
неудача положила конец проявлениям его могущества, и ею начинается последняя
часть его Жития, в которой будет рассказано о его смерти.
Играя роль поворотного момента в его жизни, эпизод этот открывает нам также
существование существа, дорогого сердцу Бенедикта, о котором Григорий еще
никогда ничего не говорил, — сестры его, Схоластики. Посвященная Богу еще в
раннем детстве своем, она каждый год приезжала в Монте-Кассино, и Бенедикт
встречался с нею за стенами монастыря, в небольшом служебном помещении его. День
проходил для брата и сестры в духовных разговорах, прерываемых часами службы.
Вечером они вместе трапезничали — по-видимому, один раз в день, и затем
расставались.

Ночная гроза

Последняя из этих встреч произошла за три дня до смерти Схоластики. Хотя
монахиня и не казалась больной, она, по всей вероятности, почувствовала
приближение конца, ибо во время трапезы она обращается к нему с удивительной
просьбой: «Прошу тебя, не оставляй меня этой ночью, мы будем говорить о радостях
небесной жизни до самого утра». Но Бенедикт не соглашается. Устав не позволяет
проводить ночь за стенами монастыря. Он не без раздражения отказывает просьбе
сестры.
Ответ ее был вполне достоин Бенедикта. Она начинает со слезами молиться,
обхватив голову руками, опирающимися на стол. Не успела она поднять голову, как
разразилась страшная, внезапная гроза, так что возвращение Бенедикта в монастырь
стало невозможным. Крайне недовольный, святой вынужден был остаться на месте.
Но, усмотрев несомненно тут перст Божий, он согласился на просьбу сестры и
проговорил с ней всю ночь. Удовлетворенная этим долгим разговором, она утром
отбыла, тогда как Бенедикт, испытывая некоторую неловкость от своего невольного
проступка, вернулся в монастырь.

Строгость правил и любовь

В глазах папы Григория, который рассказывает эту историю, она свидетельствует о
многих истинах. Во-первых, что Бог иногда приводит к бессилию святых, молитва
которых обладает огромной силой: как Павлу не удается добиться того, чтобы
«колючка плоти его» была с него снята, так и Бенедикт, столь действенный
обыкновенно, не мог сделать того, что он хотел в данных обстоятельствах. Пытаясь
найти причину неудачи, Григорий приписывает ее большей любви Схоластики.
Намерение Бенедикта было превосходным, все это так: действительно, самое
необходимое для монаха это следовать своему правилу? — но сестра его победила
потому, что она больше любила. Бог есть любовь, и чем больше любят, тем сильнее
становятся в глазах Его.
Мы слышим здесь эхо евангельского слова: фарисею Симону, встретившему Христа без
особой теплоты, Он противопоставляет грешницу, слезы и другие знаки нежности
которой показывают, что, сознавая, что она нуждается в большем прощении, она
больше любила. В этой очаровательной и тонкой сцене, где монахиня уподобляется
грешнице, Бенедикт похож одновременно и на Христа — объект любви этой женщины, и
на фарисея, побежденного потому, что он меньше любил. Для монаха быть верным
Уставу — еще не все. Как верность эта ни была достойна уважения, она может быть
несколько отодвинута неожиданными требованиями любви.

9

ПОТУСТОРОННИЕ ВИДЕНИЯ

Взлет Схоластики

Эпилогом рассказа служит смерть Схоластики, происшедшая через три дня. Бенедикт
в своей келье видит душу сестры, поднимающуюся в небо в виде голубя. Это видение
славы снимает всю его печаль. Вознеся хвалу Богу, он посылает братьев привезти
тело усопшей, которое он опускает в усыпальницу, приготовленную для него самого
в молельне святого Иоанна-Крестителя в Монте-Кассино. «Итак, — заключает
Григорий, — два эти существа, души которых всегда были едины в Боге, были и
телами неразлучны в могиле».

Вознесение Жермена из Капуи

Это упоминание о погребении святого предшествует его смерти, о которой Григорий
пишет тремя главами дальше. Но прежде его духовное вознесение еще на земле
получает блистательное увенчание: видение другой души, проникающей в небо — не в
образе нежной голубки, а в огненном круге, несомом ангелами в половодье
ослепительного света. В этом свете Божием, разлившемся в темной ночи, Бенедикт
охватывает взглядом весь мир и проницает малость его.
Несмотря на то, что рассказчик отводит этому мистическому опыту Бенедикта место
в конце своего повествования, он был пережит Бенедиктом лет за десять до его
смерти. Его можно датировать довольно точно, потому что усопший, душу которого
он видит поднимающейся в небо, — человек достаточно известный, епископ Жермен из
Капуи, умерший в конце 540 или в начале 541 года. В это время Бенедикт был
довольно тесно связан с одним из его коллег, аббатом Сервандусом, монастырь
которого находился не в Алатри, на северо-запад от Монте-Кассино, как утверждает
— безосновательно — традиция, а в Неаполе, как доказывает множество писем
святого Григория. Именно в обществе этого аббата-дьякона, приехавшего к нему с
визитом, имел Бенедикт это великое ночное видение, которое несомненно, в
какой-то степени объясняется обстоятельствами этого визита.

Подготовка и благодать

И действительно, начав путешествие в Неаполе, Сервандус должен был проехать
через Капую, и он, по всей вероятности, узнал там новости о знаменитом прелате,
каковым был Жермен. Таким образом, он мог сказать Бенедикту, что епископ был на
пороге смерти. Будучи и тот, и другой людьми интенсивной духовности, оба игумена
имели обыкновение обмениваться мыслями о «небесной родине». И поскольку в этот
день все так и происходило, Бенедикт был внутренне подготовлен восприять
откровение, которым он был одарен в ночные часы. Увидев душу Жермена,
поднимающуюся в небо, он понял, что ожидавшийся конец агонизировавшего епископа
наступил и что душа его достигла того блаженства, к которому устремлялись его
собственные и Сервандуса мысли и чаянья, оживленные их разговором накануне.

Одинокое бдение

Детали рассказа об этом видении — наиболее значительны из всех тех, что дает
Григорий в своем произведении. Бенедикт, говорит он нам, жил не в том же
строении, что остальная братия, а в отдельной башне. В ней было два этажа; в
нижнем Бенедикт поселил своего гостя, а сам поднялся на второй этаж, чтобы
провести там ночь. Не предусмотренное Уставом, это проживание настоятеля в
отдельном здании было, несомненно, связано с его непреходящим вкусом к
одиночеству, который шел еще от первых лет монашества святого. Во всяком случае,
оно соответствовало постоянному стремлению его к личной молитве, требующей
определенной обстановки. В этот день, как, быть может, и часто, Бенедикт,
предваряя ночную службу, бодрствует один в самом сердце ночи.
Это бдение без свидетелей происходит не в общей молельне, а перед окном спальни.
Молился ли Бенедикт так вот, перед окном в спальне, также и днем? А быть может,
он делал это только в ночной темноте. Скрытая тьмой вернее, чем стенами
святилища, земля исчезала, и безграничность Творения открывалась в глубинах
звездного неба.

Космическое видение

В эту ночь последовательно совершились три чуда. Сначала Бенедикт увидел
сверкающий свет, который был сильнее дневного света и прогнал всякую тьму. Затем
в этом сверхъестественном свете весь мир собрался перед глазами святого.
Наконец, появился огромный огненный шар, в котором он увидел душу епископа
Жермена, которую ангелы уносили в небо. Эта последняя часть видения была
проверена: позвав Сервандуса, который поднялся на второй этаж и застал только
остаток чудесного сияния, Бенедикт послал просить друга из Кассинума,
Теопропуса, тут же послать гонца в Капую, чтобы узнать о состоянии здоровья
епископа. Посланный вернулся и рассказал, что Жермен умер в тот самый час, когда
игумен Монте-Кассино увидел душу его, покидающую эту землю.
Но этот проверенный факт трогает нас, быть может, меньше, чем предыдущий, к
которому и святой Григорий высказывает основной интерес: видение всего мира,
«собранного как бы в одном солнечном луче». Озаренная божественной благодатью,
восхищенная сверх себя самой, душа ясновидящего проницает малость и
незначительность всех вещей перед лицом Создателя. Такой мудрый язычник, как
Цицерон, в своем рассказе о сне Сципиона великолепно говорит о малости земли в
глазах зрителя, вознесенного на небо. В том же направлении, но на
трансцендентном метафизическом уровне Бенедикт постигает незначительность — не
только нашей планеты, но и всей вселенной — перед Божественным Абсолютом, в
котором человеческий дух, по благодати, приглашен участвовать. Как объясняет
Григорий, дело не в том, что космос сжался, а в том, что взгляд ясновидящего
безмерно расширился в Боге.
Этот волнующий опыт увенчал мистическую жизнь, начавшуюся уходом от «мира» — в
человеческом и социальном смысле этого слова. Оттого, что Бенедикт отрекся, по
вере, от всех земных благ, покинув Рим, чтобы жить в одиночестве с Богом, он
видит теперь узость вселенной по сравнению с бесконечным Сущим, Которому он
посвятил себя.

Устав для монахов

Возвращаясь, таким образом, в связи с этой финальной сценой к первичному
отречению от земных благ юного студента, дух наш уже совершает то движение
вспять, которого неотразимо требует следующая страница Жития. Григорий говорит
здесь об «Уставе для монахов», написанном Бенедиктом, которое он квалифицирует
как «замечательное по своей разумности, блестящее по своему языку». Так, значит,
молодой человек, решительно бросивший ученье, чтобы уйти невежественным
своевольником далеко от людей и книг, кончил тем, что на исходе своей жизни
создал литературное произведение, значительное как по форме, так и по
содержанию.
Однако это неожиданное воздаяние сторицей — отнюдь не то, что хочет особенным
образом отметить Григорий. С его точки зрения, Устав — скорее зеркало жизни,
нравственный портрет своего автора. Оно избавляет биографа от необходимости
рассуждать о добродетелях святого. Если кто-то хочет узнать о них, пусть читает
то, что он написал. Ведь совершенно невозможно предположить, чтобы он учил
одному, а сам жил по-другому.

Смерть человека Божия

Как сестра Схоластика, как епископ Жермен из Капуи, Бенедикт в момент своей
смерти станет другом Божиим, видимо вознесенным в небо, как Илия или Сам Иисус.
Так или иначе, но в отличие от двух предыдущих видений, видение его вознесения
было предсказано им многим ученикам. Он предвидел свою смерть, знал день, в
который она придет, и оповестил о знамениях, по которым о ней узнают
отсутствующие.
Это точное и спокойное знание обстоятельств своего ухода из жизни
распространялось на малейшие детали. За шесть дней до своей смерти он просит
открыть свою усыпальницу. После первой вспышки температуры болезнь его день ото
дня становилась тяжелее. Когда пришел последний час, Бенедикт просил отнести его
в молельню, причастился Тела и Крови Христово и умер стоя, поддерживаемый сынами
своими, с руками, вознесенными к небу, в положении и акте молитвы. Эта смерть
стоя напоминает о гордой кончине императора Веспасиана, который тоже был сыном
Нурсии. Но, протягивая руки в молитве, Бенедикт думает о других примерах —
христианских и монастырских, самым знаменитым из которых является пример Павла,
первого отшельника. Умирая в молельне, молясь, аббат Монте-Кассино в последний
раз свидетельствует о своей воле к молитве, которая была душой его жизни.
Вознесение и посмертная слава
Бенедикт, вероятно, умер в молельне святого Мартина. Но похоронен он был в
молельне святого Иоанна Крестителя, на вершине горы. Бывшее языческое капище,
преображенное им в святилище Христа, здание это погребением его получило свое
окончательное освящение.
Рассказанное в двух словах, погребение это имело меньшее значение, чем
радостное, дарованное в этот день двум братьям. То, что они увидели, не было,
как в случае со Схоластикой и Жерменом, видением души, уносящейся к Богу, но
просто сияющая дорога, уходившая из монастыря и поднимавшаяся на Востоке, чтобы
уйти в небо. Бенедикт только что прошел по этой дороге, — говорит им ангел.
Вспоминается лестница Иакова, которую Бенедиктов Устав делает символом духовного
вознесения монаха. Для Бенедикта смерть стала лишь последней ступенью той
лествицы смирения, по которой он поднимался всю свою жизнь. «Кто унизится,
вознесется». Высшее уничижение, каковым является смерть, ведет к завершению
евангельского парадокса о возвышающем смирении.
Что останки Бенедикта заявляли о себе благодеяниями, обретенными на его могиле,
— Григорий дает нам понять это. Но ведет он читателя в Субиако, чтобы рассказать
ему о посмертных чудесах Бенедикта. В его старом гроте бродяжничавшая
сумасшедшая, которая остановилась в нем на ночь, излечилась от своего недуга.

Взгляд в прошлое

Четыре женщины, таким образом, наложили печать на судьбу Бенедикта в земной его
жизни и после смерти: кормилица, для которой совершил он свое первое чудо;
анонимная красавица, которая спровоцировала его великое искушение и героическую
реакцию; его любящая и упрямая сестра, положившая конец его чудесам и приведшая
его к потусторонним видениям; и, наконец, несчастная безумная женщина,
испытавшая на себе силу единственного посмертного чуда, которое доносит до нас
его биография.
Грот в Субиако был свидетелем последовательно второй и последней из этих сцен.
Реванш святости: на том месте, где Бенедикт устоял перед искушением женщиной, он
исцеляет женщину больную. Сумев изгнать из самого себя нравственное безумие
страсти, он получает способность изгонять из других просто безумие.

10

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ДУХОВНАЯ ЛЮБОВЬ

Необходимость отсутствия

Но не будем останавливаться на этом лике святого, как бы он ни был прекрасен. В
заключение Григорий хочет повести нас дальше — к Самому Христу. Так же, как он
заканчивал первую часть жития Бенедикта, созерцая Господа, средоточие смирения и
славы, источник всех харизм, так и теперь он поднимает глаза к Сыну, покинувшему
учеников Своих только для того, чтобы присутствовать среди них Духом Своим. Как
бы для того, чтобы отрешить нас от своих телесных останков, Бенедикт и другие
святые словно предпочитают исполнять наши желания издалека, в той же, и даже
большей мере, чем на месте их погребения. И в этом они уподобляются Христу,
Который физическое отсутствие сделал условием присутствия более глубокого: «Если
не покину вас, не придет к вам Утешитель».

От святых к Святому

«Если не отниму у вас тела Моего, — комментирует Григорий, — то не сумею
показать вам, что есть любовь духа. И если вы не перестанете видеть Меня
телесно, то никогда вы не научитесь любить духовно». Эти последние слова Жития
Бенедикта — больше, чем простой эпилог. Они указывают на смысл всего
произведения. От начала до конца эта биография человека Божия имеет единственную
цель: вести к самому Богу, к духовной любви Божией.